О Христе, Иуде и себе

Мне всегда жутко (как в смысле «очень», так и в буквальном смысле – «страшно») хотелось знать, как повел бы себя я, повстречай я Христа не просто «в собственном сердце» или в Церкви, или на страницах Евангелия, а в реальной повседневной жизни, на своем жизненном пути. И не просто Христа в образе нищего, или страдальца или проповедника или брата по вере, а во всей полноте Его телесного воплощения.

Повстречаться с Ним взглядом, увидеть выражение Его лица, быть может, едва уловимую и бесконечно грустную улыбку, почувствовать прикосновение Его рук, услышать голос... Кто бы что ни говорил, а ведь в конечном итоге ради этой встречи мы и живем, или, по идее, должны жить. Ведь человеку важно не только встретить Бога, но не менее важно встретить и Человека (ибо «нехорошо человеку быть одному») – а во Христе мы можем повстречать их обоих.

И вот, вглядываясь в евангельские персонажи, – с одной стороны вполне реальные исторические лица, а с другой – определенные типажи, олицетворяющие миллионы и миллионы подобных им, я вижу себя во многих, если не в каждом, из них.

Вот я, подобно первым ученикам, впервые услышав о Христе и забыв обо всем на свете, бегу увидеть Его и с жадностью ловлю каждое слово. Но вот Он призывает сделать выбор, зовет за Собой, и я, терзаемый страхами и надеждой, прошу Его только об одном – дать мне время уладить земные дела, после чего я непременно самоотверженно последую за Ним. И Он, с грустью глядя мне вслед, говорит о том, что «возложивший руку на плуг и оглядывающийся назад неблагонадежен для Царствия Небесного».

Вот, наконец, попав домой и окунувшись в прежнюю суету, я начинаю отдаляться от Христа, забывать Его и постепенно попадаю под влияние окружающих, многие из которых с готовностью верят раввинам, а не Ему. И я уже сам не знаю, чему верить – образ Христа, еще недавно столь родной и близкий, постепенно приобретает расплывчатые очертания, становясь пугающе чужим.

Оставив Христа, я постепенно возвращаюсь к прежней, будничной греховной жизни – но вот некто пересказывает мне услышанную им от Христа притчу о блудном сыне. И я понимаю, что я и есть тот самый евангельский блудный сын. Тогда я бросаю все и отправляюсь на поиски Христа, чтобы, подобно блуднице, пасть к Его ногам и обнять их в надежде на понимание и прощение...

Порой я вижу себя на месте врагов Христа, создавших свой собственный образ Бога и меряющих Сына Человеческого этой искусственной меркой. Тогда я начинаю спорить со Христом с пеной у рта, оправдывать себя и обвинять Его, и в душе поднимается буря негодования...

Так, перебирая личности, я постепенно дохожу до последнего, ключевого персонажа евангельской драмы. До того, кто, оставив все, был подобно апостолам учеником Христовым, делившим с Ним один кров и одну пищу, и, тем не менее, «поднял на Него пяту».

Иуда. Без сомнения это наиболее противоречивая фигура Писания – да и не только Писания, но и всей человеческой истории. Думаю, он не был отъявленным негодяем, каким его склонно изображать большинство. И все же он был темной, трагической личностью, чья трагедия заключалась не столько в конечном предательстве (которое было лишь плодом его жизни), сколько в некой изначально ложной установке, искаженном, если не сказать, извращенном духовном мировосприятии.

Традиционно принято считать, что, предавая Учителя, Иуда «убивал» сразу двух зайцев: получал обещанное вознаграждение и избавлялся от Того, Кого люто ненавидел. Позволю усомниться в справедливости данного предположения. В пользу того, что не деньги были основным мотивом поступка Иуда, говорит тот факт, что Иуда вскоре после предательства сам выбросил эти деньги. Двигай им исключительно жажда обогащения, вряд ли бы он поступил так опрометчиво. По крайней мере, многие из тех, кто предавали ближних в сталинские времена, затем благополучно жили в квартирах соседей. Нет, здесь было что-то определенно другое, более важное... и более страшное.

То, что в планы Иуды изначально не входило убийство Христа подтверждается тем, что, увидев, как Христа жестоко избивают (но еще не казнят!), он пришел в ужас от низости своего поступка и удавился. Так не поступает человек, желающий смерти другого. Не так поступает заказчик убийства, узнавший, что жертва мертва.

Иными словами, ни обогащение, ни убийство не были основными мотивами поступка Иуды. Тогда что же? Попытаемся ответить на этот вопрос, хотя и отдавая себе отчет в том, что зло всегда иррационально, неуправляемо и непредсказуемо, и с трудом поддается анализу с точки зрения здравой логики. И все же попробуем предположить, основываясь исключительно на той скудной информации, которая имеется в Евангелии, главным героем которого Иуда конечно же не был, хотя и стал его ключевой отрицательной фигурой.

Итак, Иуда ходил со Христом все эти три года. Как и другие ученики, Он ждал пришествия Мессии, который должен избавить Израиль от рабства, покорить ему все враждебные народы. Мессианской идеей в то трудное время римского господства был, казалось, пронизан сам воздух. Неудивительно, что ученики также были заражены ею, то и дело спрашивая Христа «Господи, не в сие ли время Ты восставляешь Царство Израилю?».

Точно так веровал и Иуда, не будучи, как и все, свободен от иудейских предрассудков. Подобно другим ученикам не был свободен он и от надежды на получение определенных благ в результате следования за Мессией. В конце концов, и ученики дорогою спорили, кто из них больше, и через мать (самим было стыдно) просили Христа посадить их слева и справа от Него на троне. И даже прямо спросили у Него, услышав, что Его ждет в Иерусалиме: «а что будет нам, оставившим все и последовавшим за Тобою?»

И все-таки при множестве тождественных свойств, в Иуде было нечто, незаметное на первый взгляд, делающее его кардинально отличным от  других. Что же это могло быть – какое такое отличие, которое из внешне преданного ученика превратило его в вероломного предателя?

Христос, как написано, «от начала знал, кто суть неверующие, и кто предаст Его». Иными словами, главной и единственной причиной предательства Иуды служило его неверие во Христа. Но это не было неверие людей, равнодушных ко Христу и сходу отвергнувших Его. Не было это и неверие врагов Христа, ходивших за Ним по пятам, и ищущих уловить Его.

В отличие от них Иуда верил, что Христос и есть Тот Самый, кто спасет Израиля. Более того, Он возлагал на Христа определенные надежды. Но он видел в Нем исключительно земного Мессию, который вот-вот захватит власть и изгонит римлян, а Иуду посадит на троне. И Иуда ждал Его – и своего – часа. Поначалу он был увлечен общим восторженным настроением – Христос говорил со властью, творил многие чудеса, исцелял больных, воскрешал мертвых. Ему повиновались не только люди, но и злые духи, и даже бездушные стихии. Разве мог он, Иуда, не верить, что Этот Великий Чудотворец, ходящий по водам «аки посуху», одним мановением руки останавливающий бурю, и есть Тот Самый обетованный Мессия? Разве сам факт того, что Иуда оставил свой дом и предпочел благополучной жизни эти безумные скитания, не говорит о том, что Иуда многое, очень многое поставил на кон? И, наконец, разве не ему, Иуде, повиновались злые духи, когда Христос послал учеников проповедовать Царствие Небесное?

Но время шло. Скитания, во многом бессмысленные с точки зрения Иуды, начинали порядком его раздражать. Учитель безусловно обладает великой чудодейственной силой, но почему-то использует ее не по назначению. Иуду к тому времени уже изрядно утомила непредсказуемая бродяжническая жизнь, без постоянного крова и куска хлеба. А самое главное, он никогда не знал, что взбредет голову Учителю в следующий раз. Иуда торопился, он жаждал развязки. И в глубине души негодовал на Христа, Который как раз не спешил исполнить Свое мессианское предназначение.

Быть может, чашу терпения Иуды переполнили недвусмысленные намеки Учителя, что Он не просто Мессия в традиционном иудейском понимании, но некто несравненно больший. «Аз есмь» - страшно подумать, за Кого Себя выдает этот галилейский чудотворец. И конечно, никакие чудеса не могли заставить Иуду поверить, что перед ним стоит Сам От Начала Сущий, как однажды засвидетельствовал Христос о Себе.

Иуда не верил в Него, подобно ученикам, сказавшим «пойдем туда и умрем вместе с Ним». Они верили в Него, Кем бы ни был этот Необыкновенный Человек. Они полюбили Его как свою душу, и более своей души. Иуда, не веруя в Него, но полагая, что Он есть Мессия, теперь сомневался. Масла в огонь добавляли последние намеки Христа на скорую смерть и прославление, а также ожесточенное противостояние с начальниками иудейскими. В самом деле, где это видано, чтобы Мессия мог умереть – Тот, Кому уготовано вечное Царство? Впрочем, в последнее время Иуда стал плохо воспринимать Учителя, ему даже казалось, что Тот заговаривается. Не мог допустить он и той мысли, что начальники иудейские совершенно отвергнут Его и будут отвергнуты Им – это никак не вписывалось в картину всеобщего иудейского благоденствия после пришествия Мессии. Нет, они обязаны убедиться, что он, Иуда, над которым они теперь насмехаются, как над безумцем, на самом деле прав – и Христос есть тот, за кого Иуда Его считает.

И тогда Иуда решился: он приблизит развязку и столкнет Христа с иудеями – и это будет момент истины для всех – для раввинов, Христа и Иуды. Если прав он, Иуда, и Христос есть Тот, Кем Иуда его считает, то очная ставка только ускорит прославление Христа. Если же Иуда ошибается, этот шаг станет своего рода раскаянием перед начальниками, возвращением блудного сына к религии отцов. И в том, и в другом случае, Иуда выигрывает. Как минимум, он жаждал определенности – его измотала постоянная неуверенность в завтрашнем дне.

Порою мы удивляемся, что Иуда не внимал многочисленным предостережениям Христа о будущем предательстве. Вне всякого сомнения, Иуда понимал, хотя быть может и смутно, что Христос – Великий Чтец человеческих душ – который неоднократно выводил на свет тайные мысли учеников, знает о блестящем плане Иуды, результатом которого должно стать Его и Иудино прославление. В конце концов, он гораздо сообразительнее этих простецов-рыбаков, да и надежнее – неслучайно именно ему доверили «церковную кассу».

И когда на Вечере Иуда вместе со всеми спросил учителя «Не я ли предам Тебя, равви?» и услышал в ответ тихое, никем другим не услышанное «ты говоришь», Иуда в очередной раз убедился, что Учитель в курсе происходящего и не пытается его остановить, но напротив, тайно поддерживает, чтобы никто не услышал. Хотя вовсе не это означал Его шепот. Сомнений не оставалось, только двое – Он, Мессия, и самый сообразительный Его ученик – Иуда, были в курсе затеянного. Примерно так мог думать Иуда, следуя своему извращенному пониманию. Когда же он услышал прямой призыв Христа «что делаешь, делай скорее», он понял его опять же буквально – как призыв к немедленному действию. И предавая Христа поцелуем, он словно давал понять, точно подмигивая, что все идет по плану и даже шепнул: «радуйся, равви!».

Но гениальный план Иуды обернулся коварной изменой – он не учел того, что не он, Иуда, главное действующее лицо, и не ему решать за Христа как действовать.

Главной ошибкой Иуды было то, что в центре его жизни был не Христос, а сам Иуда. Он только использовал Христа для достижения своих целей, удовлетворения собственных корыстных амбиций. Он использовал Христа как средство, в то время как для остальных учеников Он был целью и смыслом существования. И «любил» он Христа за то, что с Его помощью надеялся осуществить задуманное.

Именно в этом эгоцентризме, замкнутости исключительно на себе, восприятии Христа через призму собственной духовной испорченности, и заключается, на мой взгляд, трагедия Иуды. Когда это осознал наконец и он – было слишком поздно что-либо исправить. Он потерпел фиаско, надежды рухнули и Христос, на которого он так рассчитывал, из всесильного чудотворца превратился в обыкновенного, слабого, жалкого человека, над которым мог безнаказанно поиздеваться любой желающий. Тогда Иуда понял, что совершил непоправимое – предал, пусть и не Мессию, но невинного человека, который верил ему, Иуде, и любил его до конца. Иуда не мог забыть этих бесконечно любящих и грустных глаз... Теперь нет ему прощения и другого пути. Если бы и Сам Христос простил его, он, Иуда, слишком горд и самолюбив, чтобы простить самого себя и тем более просить прощения у преданного им Друга.

Очевидно, Иуда переживал не столько из-за того, что предал Христа, сколько потому, что он предал. И заглянуть правде в глаза, увидеть себя в зеркале истины, оказалось выше его сил. Но если бы он любил Христа, а не себя, Иуду, то в слезах припал бы к Его ногам и, получив прощение, вероятно, погиб вместе с Ним. Но он погиб один.

И вот эта роковая черта, это использование Христа в собственных эгоистических целях, и есть основной грех и просчет Иуды. Если Христос мне нужен исключительно для того, чтобы Он оберегал меня и моих близких на нашем земном пути – значит, я иду путем Иуды. Если Он нужен мне только для обеспечения вечного существования – значит, сам того не подозревая, я становлюсь Иудой. Если мне нужен Христос ради Христа, если все остальное – ни жизнь земная, ни даже жизнь вечная – теряют для меня смысл без Него, значит я на верном пути. И если бы мне предложили выбор – Христос или жизнь вечная – чтобы я выбрал?

До тех пор, пока человек, подобно апостолу Павлу, не достигнет такого состояния, когда «уже не я живу, но живет во мне Христос», он всегда будет находиться в опасности. До тех пор, пока во мне живет мое поврежденное грехом, а не освобожденное Христом «Я», оно всегда будет тем самым Иудой, который не потерпит в своей жизни никакого другого «Я», никакого «Аз есмь», но будет всеми силами стараться уничтожить Его. И что мы выберем – умертвить собственное «Я» в себе, или позволить ему умертвить в нас Христа, тем самым совершив, подобно Иуде, духовное самоубийство? Ведь, убивая Христа, мы убиваем себя, потому как только в Нем обретается наше подлинное «я». И в тот самый момент, когда Иуда предал Его на смерть, он одновременно подписал смертный приговор и себе – и в подтверждение этому собственноручно привел его в исполнение.

23.09.2008